Разные скорости заката Европы

Индекс социального благополучия обнаруживает нисходящую траекторию эволюции всего глобализированного Запада, включая Европу к западу от границ Союзного государства Беларуси и Российской Федерации. Вместе с тем нельзя не обратить внимание на большой разброс рейтинга западноевропейских стран: от Ирландии и Дании, пока что входящих в топ-5 мирового рейтинга ИСБ, до Испании и Болгарии, которые занимают 75-е и 78-е места соответственно. К такой диспозиции вполне подходит определение «Европа разных скоростей», но уже в другом смысле: речь идёт о разных скоростях упадка.

Привычная отсылка к разнице между высокоразвитым западным ядром и догоняющей восточной периферией Европы не помогает пониманию сути происходящего. Соседство Испании с Болгарией и Румынии с Италией на далеко не верхних местах рейтинга ИСБ со всей очевидностью показывает, что подобные объяснения больше не работают. А высокие места Словакии (6), Словении (10) и Чехии (11), а также Венгрии (23) и Польши (26) в сравнении с невысокими местами Франции (28), Германии (43) и Великобритании (54) и вовсе ломают привычную картину иерархии европейского благополучия. Попробуем понять, в чём тут дело. 

Причины упадка

Размышление о разных скоростях упадка Европы логично начать с определения его причин. Обратимся к яркой книге французского антрополога Эммануэля Тодда, в которой он объясняет причины неизбежного Поражения Запада[1]. Сначала, дабы подчеркнуть злободневность прогноза, Тодд говорит о поражении западной «либеральной олигархии» в столкновении с российской «авторитарной демократией». Но затем поясняет, что столкновения с Россией вполне можно было избежать, а вот поражение Запада неизбежно.

Хватило года с выхода цитируемой книги, чтобы прогноз сбылся. Для начала в отношении Европы, которая инициативно – «назло» России и в угоду США – лишила себя конкурентных преимуществ и очень быстро, а при Трампе уже и официально, стала вожделенным кормовым подспорьем оголодавшей североамериканской империи. Так что книга Тодда – не прогноз, а хроника объявленного геополитического самоубийства.

По мысли Тодда, исторический подъём Запада был побочным социальным эффектом религиозной контрреформации: протестантизм требовал от всех верующих прямого обращения к Священному Писанию, а значит и обучения грамоте, и в итоге сформировал эффективную рабочую силу. К тому же, требуя перевода Библии на понятный народу язык, Лютер и его последователи внесли большой вклад в формирование национальных культур и воинственных национальных государств: Англии Кромвеля, Швеции Густава-Адольфа, Пруссии Фридриха II.

Сегодняшний упадок Запада происходит постольку, поскольку сходит на нет его религия, вместе с ней рассыпаются нации, хиреют национальные государства, а все ресурсы концентрируются у глобализированной либеральной олигархии, которая манипулирует всё более атомизированными и теряющими культурную идентичность массами. Вывод Тодда состоит в том, что США и Великобритания, составляющие цивилизационное ядро Запада, пришли к нулевому состоянию религии и нации и в таком состоянии обречены на деградацию и геополитическое поражение.

Приведённый вывод логичен и ясен. Однако остаётся вопрос, почему же так происходит? Если библиофильская монотеистическая религия и политическая нация обеспечили восхождение Запада, то почему теперь западная цивилизация обращает их в прах?

Тодд правильно связывает умирание религии, семьи и государства – универсальных основ человеческой цивилизации – с торжеством индивидуализма, переходящего в нигилизм. Но разве индивидуализация людей не составляет самую суть эволюции[2] человеческой культуры? Разве максимизация индивидуализма не является ключевым фактором трансформации Традиционного человечества в Современное, то есть магистральной, всё более доминирующей тенденцией Прогресса?

Совместим постулат Карла Поппера о торжестве индивидуализма с фундаментальной мыслью Эмиля Дюркгейма о плотности населения как факторе разделения труда, уточнив, что дело тут не только в количестве людей, а в интенсивности их информационных обменов, которая обусловлена уровнем урбанизации и развитием средств коммуникации. Напомним, что Дюркгеймова концепция «органической солидарности», которая якобы образуется при дифференциации и усложнении человеческого общества, – всего лишь гипотеза, опровергнутая социальной практикой. Социальная дифференциация мультиплицирует человеческую рознь. Нарастающая индивидуализация людей, элиминируя традиционные ценности и табу, разлагает социальные связи.

К началу XXI века сошлись и вошли в резонанс следующие факторы: человечество стало глобально урбанизированным и одновременно  перешло к цифровым коммуникациям; во всём мире, вне зависимости от идеологического официоза, утвердилась либеральная культура, отражающая и культивирующая индивидуализм. Коммуникационная имплозия в оцифрованном глобальном «человейнике» дала неожиданные результаты: прогрессирующее нарастание отупляющего информационного шума и общий кризис социальной структурности[3] – зашкаливающая, идущая в разнос изменчивость всех структур человеческого бытия и сознания.

Таким образом, всё современное человечество, а не только Запад, переживает тотальный кризис. Ни у какой локальной цивилизации или отдельной общности нет иммунитета от набравшего силу нигилизма, десоциализации, то есть от расчеловечивания. В мире низложенных ценностей и попранных табу стабилизировать социум может лишь государство гражданско й нации, постольку поскольку оно заинтересовано и способно обеспечивать верховенство права, а также поддерживать в качестве своей социальной базы институт семьи и традиционные религии. Поэтому именно качество национального государства определяет сегодня мощь и судьбу наций.

Исторически национальное государство появилось на Западе, став фактором его цивилизационного превосходства. Со временем западное преимущество в социальной организации стало менее очевидным, а с триумфом капиталистического Запада в конце XX века и вовсе сошло на нет, что только на первый взгляд выглядит парадоксально. Глобализация финансового капитализма решительно усилила и вдохновила совокупную либеральную олигархию на ослабление и демонтаж национальных государств при предполагаемой монополии США на внешнеполитическое насилие. Переход к корпоративным и сетевым технологиям социального форматирования в интересах глобалистской финансовой олигархии позиционировался как проект создания всё более открытого и свободного, информационно-цифрового общества.

На деле базисом и целью глобального либерального проекта была система финансового неоколониализма, а его необходимыми составляющими стали купирование демографического роста, миграция молодёжи из бедных стран в богатые, активное  размывание наций с культивированием потребительского гедонистического индивидуализма и как итог – дальнейшая дивергенция господствующей элиты и управляемых масс хомо сапиенс по мере внедрения инновационных технологий регулирования физической и ментальной жизнедеятельности человечества.

Диалектика истории такова: Запад – цивилизационный очаг модернизации, урбанизации и коммуникационной революции – стал авангардом прогресса и более всех преуспел в разрушении традиционных устоев и утверждении индивидуализма. Следствием чего стало торжество релятивизма в философии, нигилизма в культуре и полная свобода элиты в её «связях с общественностью». Своего апогея прогрессизм достиг в глобальном либеральном проекте Запада, реализация которого интенсифицировала общий кризис социальной структурности. Поэтому именно на Западе, по определению Тодда, достигнута нулевая стадия религии и гражданской нации, что составляет совокупную причину цивилизационного упадка.  

Финансовый капитализм завёл былых экономических лидеров в постиндустриальный тупик. За 25 лет доля Западной Европы в мировой экономике уменьшилась почти в два раза и продолжает сокращаться. Если в начале XX века, когда Европа удерживала под контролем большую часть мира, в ней проживало почти 30% населения Земли, то сегодня демографический вес Европы не дотягивает и до 10%. Призванная скомпенсировать сокращение населения и быть стимулом для европейской экономики иммиграция привела к снижению производительности труда и стала триггером социального кризиса. Ещё вчера считавшиеся элитной половиной «золотого миллиарда» человечества европейские народы – быстро стареющие, бездетные, отдающие иммигрантам свои дома, предковые алтари и молодых женщин – выглядят уже не образцом благополучия, а усохшей ветвью мировой истории.

Какие европейские нации более благополучны  

С уяснением причин упадка Запада приходит понимание объективной логики разбега европейских стран по шкале индекса социального благополучия.

Отметим, что те западные страны, которые стоят выше других в рейтинге ИСБ – Ирландия, Дания, Словакия, Бельгия, Словения, Чехия, Норвегия, Венгрия – являются сравнительно небольшими национальными государствами, сохранившими общинный дух. Этот общинный дух нации верифицируется в активной и последовательной политике соответствующих государств по снижению уровня неравенства доходов своих граждан, по поддержанию их семей и стимулированию рождаемости.

Характерным примером в указанном контексте выступают скандинавские страны: Дания, Швеция, Норвегия, Исландия традиционно отличаются низким уровнем социального неравенства и активной просемейной политикой государства. Речь идёт о скандинавской модели государства всеобщего благосостояния, историческими предпосылками которой были созданные последователями Лютера национальные государства с характерным тождеством гражданского союза и так называемой народной, фактически государственной, церкви соответствующей нации (Датская народная церковь,  Шведская церковь, Церковь Норвегии, Церковь Исландии).

Во второй половине XX века эту модель развития стали называть скандинавским социализмом, хотя её идеология и хронология явно шире, чем политический опыт социал-демократии. Следует учесть принадлежность скандинавских стран к германскому этнокультурному миру, в пространстве которого образец догоняющей модернизации задавал Германский рейх с его проактивным социал-реформизмом и приобретшей большое влияние между мировыми войнами концепцией «национал-социализма».

С учётом сказанного становится понятно, что в случае со скандинавскими странами речь идёт о локальном варианте германской (в широком историческом смысле этого определения) модели социального этатизма[4], которая при всех нюансах является общим культурным архетипом для Германии, Скандинавских стран, Нидерландов и Фламандского сообщества Бельгии. Заметим, что к Нидерландам и Бельгии никогда не применялся ярлык «социализма», между тем они схожи с вышеуказанными станами Северной Европы: здесь также сравнительно низка степень социального неравенства, а публичные власти на государственном и региональном уровнях проводят активную социальную политику, в том числе направленную на поддержку семей с детьми.

Социальный этатизм и общинная традиция до последнего времени составляли основу социального благополучия Германии и стран Северной Европы, ключевыми показателями которого были долгожительство граждан, сниженное государственным перераспределением имущественное неравенство и более высокий чем в среднем по Евросоюзу уровень рождаемости. Однако ИСБ 2024 фиксирует уже не лидерство указанных стран, а угасающую инерцию их былого благополучия – хвост тающей кометы. Архетипичная модель социального этатизма в Западной Европе подвержена деструкции, ускорявшейся по мере того, как набирала ход глобализация.  

С принятием в конце прошлого века глобального либерального проекта в качестве тотальной идеологии Запада правящие элиты Германии и стран Северной Европы окончательно отошли от социального этатизма как ядра национальной традиции и приняли активное участие в разрушении устоев своих наций. Яркий пример – переход от христианского, социал-государственного консерватизма к безбожному, космополитичному, манипуляторскому элитизму, который совершил Христианско-Демократический Союз под руководством Ангелы Меркель в Германии. Либеральный прорыв в экономике[5] и общественных нравах[6] с последовательной капитуляцией национальных интересов[7] нанесли непоправимый ущерб институтам религии, семьи и национального государства – основам немецкого благополучия.

В скандинавских странах упадок религиозности, как и везде на Западе, произошёл после «сексуальной революции» 1960-х годов, которая обозначила новый уровень индивидуализма в мире Постмодерна и, что характерно, вызвала резкое снижение рождаемости в 1970-х и 1980-х годах. Отход от религиозности у молодёжи скандинавских стран получился очень радикальным – не слабее, чем у англоязычных хиппи и левых бунтарей во Франции. Сексуальная свобода местных бумеров вернула Скандинавии мировую славу и стала одним из хитов в партитуре мягкой силы Запада. Но для полной глобализации нужно было ещё либерализовать экономику и запустить к себе иммигрантов. Что и было сделано, - особенно активно в этом направлении движутся Швеция и Исландия.

На общем фоне не то, чтобы исключение, но оговорку следует сделать в отношении Дании. Свой национальный характер датчане проявили на референдумах, голосуя против введения единой валюты и единого гражданства Евросоюза. По настоянию участвующей в правящей коалиции Датской народной партии в стране принято критикуемое европейскими и международными организациями иммиграционное законодательство, сократившее въезд мигрантов для воссоединения семей и в поисках политического убежища. Как результат, в Дании заметно меньше иммигрантов, чем в других странах Северной Европы, что позволяет полиции более успешно бороться с преступностью и поддерживать низкий уровень умышленных убийств. Уровень рождаемости в Дании – самый высокий в Северной Европе и, что совсем необычно, у коренных датчанок сохраняется чуть более высокая рождаемость, чем в среднем по стране.

Отдельно стоит отметить тенденцию, которая для модернистского и постмодернистского дискурсов выглядит парадоксально: низовая народная религиозность – там, где она ещё жива в Европе – выступает фактором сохранения социального благополучия. Верность вере отцов, морально обязывая сограждан к продолжению рода, мотивируя и стимулируя адекватную социальную политику государства, поддерживает дух и жизнеспособность нации.

В указанном контексте показательны примеры некоторых из стран-лидеров европейского рейтинга ИСБ. Так, актуальная католическая идентичность народа Ирландии[8], которая считается самой религиозной страной Европы, корреспондируется с более высоким, чем средний по Евросоюзу, показателем СКР и низким уровнем инокультурной иммиграции. По контрасту с соседней Великобританией, да и всей «Старой Европой», в Ирландии мало иммигрантов из Азии и Африки, что способствует сохранению низкого уровня убийств и высокого охвата молодёжи средним полным образованием. В результате, самая религиозная страна Европы имеет самый высокий в Европе индекс социального благополучия.

Далеко не нулевая религиозность отличает также Словакию[9] и Словению[10]. И это хорошо корреспондируется с более высокой семейностью словаков (19% домохозяйств – полные семьи с детьми) и словенцев (18%), чем в среднем по Евросоюзу (15% в среднем у остальных членов ЕС). Так что неслучайно Словакия и Словения – в отличие от большинства стран Евросоюза – не допустили радикального снижения рождаемости в 2015-2024 годах, и удерживают СКР на уровне 1,5 (см. график).

Источник данных: Евростат, https://ec.europa.eu/eurostat/databrowser/view/demo_find__custom_16313890/default/table?lang=en

Ещё один локальный, очаговый, но также показательный пример. В Нидерландах 14% населения составляют ортодоксальные кальвинисты, которые компактно проживают в пятнадцати муниципалитетах. «Кальвинистский пояс», как называют совокупность этих муниципалитетов, выделяется голосованием за такие консервативные политические партии как Реформатская партия и Христианский союз. Показательно, что эти же муниципалитеты отличаются многодетностью и более высоким СКР, который здесь до сих пор остаётся на уровне около 2 и даже больше.

На картосхеме слева выделены муниципалитеты, где на всеобщих выборах в Нидерландах более 1% голосов получает Реформатская политическая партия. На картосхеме справа муниципалитеты страны раскрашены в соответствии с процентом многодетных матерей, имеющих по четыре и более детей.

Расселение ортодоксальных кальвинистов и распространение многодетности в Нидерландах

Источник: Википедия, https://en.wikipedia.org/wiki/Religion_in_the_Netherlands, https://legacy.gscdn.nl/archives/images/werpkaartnl.png

Как видим, самыми многодетными районами Нидерландов являются именно консервативные протестантские, а не иммигрантские, как можно было подумать. Заметим, что и север страны не слишком привлекателен для иммигрантов, так что там повышенный процент многодетных семей, скорее всего, также относится к коренному нидерландскому населению. Между тем, либеральные города страны, в которых сконцентрирована основная масса населения, включая иммигрантов, переживают демографический кризис с переходом к бездетному и преимущественно бессемейному образу жизни.

Актуальность народной демократии

Социальный этатизм германского образца – не единственная, а сегодня уже и не самая актуальная европейская модель социального благополучия. Обратим внимание на высокий индекс социального благополучия таких не относящихся к «Старой Европе» стран как Словакия (6-е место в рейтинге ИСБ), Словения (10-е место[11]), а также Чехия, Венгрия и Польша. Логично предположить, что сегодняшнее благополучие указанных стран связано с тем культурным архетипом народного государства, который утвердился в социалистический период истории народов Центральной Европы под влиянием СССР.

Напомним, что в официальном дискурсе того исторического периода речь шла о государствах «народной демократии». Опуская сопутствующую идеологическую софистику, нужно подчеркнуть историческую связь этого политического определения с послевоенным демократическим движением в формате Народных фронтов и акцентирование отказа от крайних форм классовой борьбы, присущих «диктатуре пролетариата» советского образца. Так что в политической формуле «народная демократия» было доброкачественное смысловое ядро – установка на то, что государство должно быть общенародным.

Социалистический бэкграунд никак не умаляет достоинств модели народного государства, характерными чертами которой являются: низкий уровень доходного неравенства, государственная система народного здравоохранения и высокий охват детей полным средним образованием. Актуальность восточноевропейской модели хорошо видна в сравнении с кондициями социального государства, реализованными в странах «Старой Европы». Другое дело, что некоторые восточноевропейские страны решительно отказались от модели народного государства, усердствуя в постсоциалистической либерализации.

Децильный коэффициент – индикатор глубины социального неравенства – хорошо показывает, насколько актуальны идеалы народного государства для тех или иных постсоциалистических, в том числе постсоветских стран Центральной и Восточной Европы. Для ориентира возьмём децильный коэффициент 8,8 – это средний показатель стран «Старой Европы» (ЕС-15), включая Великобританию.

Децильный коэффициент в странах Центральной и Восточной Европы в начале 2020-х гг., в разах

Меньший чем 8,8 децильный коэффициент имеют следующие постсоциалистические европейские государства: Беларусь (4,7); Словения (4,9); Словакия (5,2); Чехия (5,6); Польша (6,8); Албания (7,5); Венгрия (7,5); Хорватия (7,7); Эстония (7,8); Молдова (8,0), а также частично постсоциалистическая объединённая ФРГ (8,1).

Больший чем 8,8 децильный коэффициент имеют Литва (10,6); Латвия (11,0); Сербия (11,8); Северная Македония (12,1); Румыния (14,2); Черногория (14,4); Болгария (15,5).

Приведённое распределение постсоциалистических государств Европы по индикатору глубины социального неравенства довольно информативно в контексте оценки социального благополучия.

Обратим внимание: Словения, имея один из лучших – наряду с Беларусью – результатов по социальному равенству, показывает лучший в мире результат по минимизации младенческой смертности (КМС 1,4) и высокий, лучший среди постсоциалистических государств, показатель ожидаемой продолжительности жизни (80,9 лет).

Показательно, что все постсоциалистические страны Европы, кроме Албании и Молдовы, обеспечивают низкую младенческую смертность. У шестнадцати указанных государств КМС ниже 6-ти, а у девяти из них КМС ниже 3-х – не хуже, чем в «Старой», то бишь Западной, Европе. Что доказывает высокий уровень созданной и развиваемой в постсоциалистических странах системы здравоохранения.

Коэффициент младенческой смертности в странах Центральной и Восточной Европы в начале 2020-х гг., в промилле

В тринадцати постсоциалистических восточноевропейских странах показатели охвата детей средним полным образованием превышают либо равны среднему показателю стран «Старой Европы» (81,8), при этом Словакия (96,2%) и Словения (95,2%) занимают третью и пятую позицию в мировом рейтинге по этому индикатору социального благополучия. Характерным образом, из всех постсоциалистических стран Европы наименьшую долю граждан со средним полным образованием имеет лишь частично постсоциалистическая Германия (78,4%). 

Охват средним полным образованием в странах Центральной и Восточной Европы в начале 2020-х гг., в %

Состояние модели народного государства в разных постсоциалистических государствах может описываться в диапазоне от высокой степени актуальности до высокой степени руинированности. А вот что характерно практически для всех постсоциалистических государств Центральной и Восточной Европы, так это высокий уровень национализма.

Агрессивный и узко-этнически понимаемый национализм всегда чреват пещерными соседскими войнами с уклоном в геноцид. Что в условиях полиэтничной чересполосицы объективно требует имперской политической организации. В рамках Европейского Союза, который отказался от парадигмы «Европы наций» в пользу парадигмы Глобального либерального проекта, национализм, как правило, подавляется в интересах совокупного наднационального финансового олигархата, но на периферии Европы, наоборот, поддерживается – для  войны с Русским миром: сначала с естественно-историческим влиянием и культурным наследием Русской цивилизации на сопредельных территориях, а затем и с самой Русской цивилизацией в её исконном геоисторическом ареале.

По мере осознания нациями Восточной и Центральной Европы своих объективных интересов обнаруживается их принципиальное расхождение с программой Евросоюза в части элиминирования национальных суверенитетов и, тем более, в части войны глобализированного Запада с Русским миром – войны чужой,  крайне вредной и даже самоубийственной для наций Восточной и Центральной Европы.

Проявлением жизнеспособности наций Восточной и Центральной Европы является их активное сопротивление навязываемой глобалистскими элитами иммиграционной открытости с размыванием национальной идентичности под лозунгами этнокультурного разнообразия. Способные к такому сопротивлению государства в какой-то мере оградили себя от наблюдаемого сегодня в Евросоюзе взрыва преступности, сохранили высоким уровень охвата своей молодёжи средним полным образованием и, как результат, имеют более высокий индекс социального благополучия.

[1] Todd E. La Défaite de l'Occident. Paris, Gallimard, 2024.

[2] Karl R. Popper. The Open Society and Its Enemies. Volumes I and II. London, Routledge, 1966.

[3] Афанасьева О.В. Открытое общество и его риски. Перечитывая Карла Поппера. Вопросы Философии, 2012, № 11, сс. 43-54; Афанасьева О.В. Интегрированные коммуникации, но дезинтегрированное общество. Quo vadis? Тетради по консерватизму, 2021, №3, сс. 135-145.

[4] Социальный этатизм – идеология и практика соединения лояльного гражданского общества и проводящего социальную политику государства, что, собственно, и составляет суть, смысловое ядро изрядно истёртого понятия «национальное государство».

[5] Урезание зарплат и массовый перевод сотрудников на временные контракты, борьба с дефицитом бюджета за счет урезания социальных пособий и увеличения финансовой нагрузки на малоимущих получателей социальных выплат привели к росту разрыва между богатыми и бедными и размыванию среднего класса.

[6] Гей-парад, начатый правящими бургомистрами Берлина и Гамбурга, в итоге охватил весь германский политикум, включая когда-то «консервативный» ХДС.

[7] Ликвидация атомной энергетики в ФРГ; запуск в страну иммиграционного цунами; фатальный отрыв германской промышленности от российской энергетической базы.

[8] По данным переписи 2022 г., 69% ирландцев назвали себя католиками (ещё 4% - протестанты, 2% - православные), и лишь 14% отметились как «неверующие».

[9] Если в соседней Чехии 80 % опрошенных назвали себя атеистами, либо отказались указывать свою религиозную принадлежность, то в Словакии 60% граждан называют себя католиками, ещё 20% указывают иные конфессии, и только 14% назвались атеистами.

[10] В Словении около 60% граждан называют себя католиками; в качестве государственных праздников отмечаются Рождество и Пасха (причём праздничными объявляются как пасхальное Воскресенье, так и следующий за ним понедельник), Успение Богородицы, День Реформации, День поминовения усопших.

[11] Словения претендует на более высокое место рейтинга ИСБ, однако 157 убийств за год в пересчёте на небольшое население дают высокий удельный показатель, снижающий общий индекс страны.